Interfax.com Интерфакс-Россия Финмаркет СКАН СПАРК СПАРК-Маркетинг Эфир Конференции

Денис Проценко: «Анестезиолог-реаниматолог защищает больного»

Интервью с главным специалистом по анестезиологии-реаниматологии Департамента здравоохранения Москвы, доцентом кафедры анестезиологии и реаниматологии ФДПО РНИМУ им. Н.И. Пирогова, заместителем главного врача Первой градской больницы Денисом Проценко.

16 октября во всем мире празднуют День анестезиолога-реаниматолога. О трудностях этой профессии, последних достижениях медицины и основных правилах проведения сердечно-легочной реанимации – наш разговор с Д.Проценко.

- Денис Николаевич, День анестезиолога-реаниматолога – праздник, имеющий интересную предысторию. Так с чего все началось?

- 16 октября 1846 года в США была проведена первая известная операция с применением эфирной анестезии – этот день и является началом современной анестезиологии. Операцию провел хирург Джон Уоррен (он удалил пациенту подчелюстную опухоль), а усыпил больного доктор Уильям Грин Мортон, стоматолог по специальности, – для этого он использовал диэтиловый эфир. Интересно также, что Россия быстро стала одной из первых стран в мире, где наркоз нашел самое широкое применение. Что же касается его первооткрывателя Уильяма Мортона, то он умер в нищете, по дороге в больницу. Но о нем не забыли. В США доктору Мортону поставили памятник, на котором высечены следующие слова: «Уильям Мортон, открывший хирургическое обезболивание, предупредивший и уничтоживший боль при операциях. До него хирургия всегда была ужасом, после него – наука властвует над болью».

- С тех пор прошло уже 170 лет, но многие до сих пор боятся наркоза, а некоторые даже утверждают, что анестезия может отнять у человека несколько лет жизни…

- Это все разговоры некомпетентных людей. Никаких данных и исследований, доказывающих этот факт, нет. Конечно, проще всего сказать, что до наркоза, к примеру, чья-то бабушка наизусть помнила всю таблицу умножения, а после забыла. Но когда начинаешь более детально расспрашивать родственников, выясняется, что забывчивость пожилой пациентки связана вовсе не с анестезией, а со старческой деменцией и проблемы начались уже некоторое время назад. Вообще, анестезиолог-реаниматолог – своего рода защитник, он спасает больного от хирургической агрессии, потому что любое вмешательство в организм – это огромный стресс, это разрез и повреждение тканей, потеря крови. И, безусловно, сильнейшая боль, которую анестезиолог помогает купировать.

- Слышала, что 40% успеха любой операции – это работа анестезиолога. Вы согласны с подобным утверждением?

- Уверен, если в операционной есть попытка разделить или посчитать какие-то проценты, значит, результат такой работы будет стремиться к нулю. Стопроцентный успех – это всегда работа мультидисциплинарной команды: хирурга, анестезиолога, операционной сестры, медсестры-анестезиста, которая ассистирует врачу-анестезиологу. Все должны работать на один результат.

- В Москве как раз не так давно стартовал пилотный проект по подготовке медицинских сестер-анестезистов. Насколько он актуален?

- Медсестра-анестезист – профессия в наше время очень востребованная: на рынке труда существует определенный дефицит кадров этой специальности. Включение в вариативную часть программы среднего медицинского образования курса «Анестезиология и реаниматология» позволит обеспечить потребность медучреждений в таких специалистах. Кстати, анестезиологи-реаниматологи сегодня тоже нарасхват. Сказать, что наша работа простая, нельзя, потому что анестезиолог-реаниматолог занимается не только наркозами, но еще и лечит больных, находящихся в критическом состоянии, а риск смерти пациента в этом случае, как вы понимаете, достаточно высок. С другой стороны, нет ничего, наверное, более благородного в жизни, чем спасать жизни другим.

- А как вы сообщаете родственникам плохие новости?

- Конечно, это очень сложный момент. Как правило, наши отношения не носят длительный характер. Мы контактируем с ними в период пребывания пациентов в больнице. Есть специальные курсы медицинского общения – в нашей больнице подобным навыкам обучили всех заведующих отделениями анестезиологии и реанимации. Так что можно сказать, что не только пациентоориентированность – одно из приоритетных направлений нашей работы, но и родственникоориентированность тоже. Зрительный контакт, выражение лица, поза, сигнальные слова, фразы («у меня для вас крайне плохая новость, вы готовы ее услышать или мне подойти к вам попозже»), выдерживание паузы… Кстати, о возможных осложнениях тоже надо уметь говорить. Как объяснить, к примеру, пациенту, что его операция связана с крайне высоким риском для жизни? Я рассказываю, что очень высокий риск – это перебежать Ленинский проспект в Москве и остаться целым и невредимым, минимальный – попасть в авиакатастрофу, средний – в автодорожную аварию. Поэтому общение с пациентами для нас – это ежедневная работа.

- Ваша профессия предполагает, что вы не только анестезиолог, но и реаниматолог. Эти две области медицины действительно настолько тесно взаимосвязаны?

- Так уж сложилось исторически. Все начиналось с анестезиологии, с обезболивания, с первых наркозов. Потом стало очевидно, что если врач-анестезиолог может управлять, защищать и обеспечивать замещение каких-то функций организма во время операции, он в состоянии помочь пострадавшему и в послеоперационном периоде, когда больной находится в отделении реанимации и интенсивной терапии.

- В перечень основных реанимационных мероприятий входит также комплекс мер, направленных на восстановление деятельности органов дыхания и кровообращения. Что делать, если сердце человека перестало биться, а его дыхание остановилось?

- Очень немногие знают о последовательности простейших реанимационных мероприятий – у нас, к сожалению, этому не учат. Во всем мире проходят акции, цель которых – информирование и обучение навыкам сердечно-легочной реанимации при внезапной остановке сердца. Но наши люди почему-то к подобным вещам не готовы. Они просто ждут скорую, тратят время на разговоры, выясняют причины происшедшего, а ведь действовать нужно без промедления! При остановке сердца говорят о наступлении клинической смерти – особом периоде между жизнью и смертью биологической. Она длится не более 5 минут – после окончания этого этапа необратимо погибают клетки головного мозга. Даже подросток, если он в состоянии поднять килограммовую гирю, может оказать помощь взрослому и надавить на грудную клетку, чтобы спасти его. Моя дочь, к примеру, умеет это делать, сейчас ей 13.

Какие меры следует предпринять? Сначала выясните, дышит ли пострадавший, потрясите его за плечи, спросите, слышит ли он вас. Если больной молчит, приложите ухо к губам и посмотрите на грудную клетку. Если вы не слышите дыхание, не видите движение грудной клетки, скорее всего, человек находится в состоянии клинической смерти. Ему нужно срочно сделать массаж грудной клетки, чтобы кровь начала поступать в головной мозг. Для этого сомкните руки в замок и расположите их в центре груди. Проводите компрессии (нажатия) на грудную клетку не реже 100 раз в минуту. Таким образом у вас появится шанс восстановить работу сердца пострадавшего.

- А в своей практике вы сталкивались с такими случаями, когда люди восстанавливались, даже если провели в состоянии клинической смерти больше времени?

- Нет, но говорят, что такое возможно, если человек находится в условиях низкой температуры окружающей среды. Потому что в случае переохлаждения головной мозг потребляет меньшее количества кислорода.

- Расскажите о достижениях современной медицины, которые отразились на работе московских анестезиологов и реаниматологов сегодня.

- Главное – это появление новых возможностей для ускоренной реабилитации после хирургического вмешательства, которые мы активно пропагандируем. Раньше больному любили повторять: у вас операция, вам нужно лежать, беречь себя, щадить. Сейчас концепция поменялась кардинально: пациенту сообщают, что восстанавливаться он будет быстро, что уже через 3–4 часа после операции доктор поможет ему сесть на край кровати, через 6 часов он встанет и немного пройдется, а через 12 часов его переведут из реанимации в хирургическое отделение. И больно не будет, потому что анестезиолог-реаниматолог поставит ему специальные помпы с обезболивающими лекарствами.

Мы меняем свой подход и к дооперационной подготовке. Теперь прием твердой пищи прекращается за 6 часов до операции, а за 2 часа мы предлагает пациенту выпить стакан углеводного напитка, который уменьшает осложнения после хирургического вмешательства – это доказано.

Если говорить о лечении хронической боли, то у нас создаются центры обезболивания (такой центр, в частности, есть в нашей больнице), когда пациентам с хроническим болевым синдромом вводят специальные устройства для того, чтобы эту боль устранить. Некоторые больные, например онкологические, обезболиваются до конца жизни. Вариантов такого лечения сегодня очень много, в том числе и неинвазивных.

- Все это, конечно, влияет и на сроки пребывания больных в реанимации…

- Безусловно! Если раньше после операции больной находился в стационаре 14–18 дней, то сейчас около 2–7 дней. Здесь нужно добавить, что появились также новые методы обследования, новые малоинвазивные способы вмешательства. И не только сроки пребывания сократились, но и значительно (примерно на 18–20%) уменьшилась летальность пациентов с тяжелой сочетанной травмой. Это каждая пятая дополнительно спасенная жизнь! Конечно, здесь немалую роль сыграло и современное оборудование, которое сейчас есть в каждой московской больнице, позволяющее в том числе проводить одновременное сканирование органов грудной клетки, головного мозга, живота, и создание мультидисциплинарных бригад в больницах, ставших теперь многопрофильными. В наше время делается достаточно для того, чтобы московская анестезия и реаниматология соответствовала всем мировым стандартам.